Иосиф Гальперин: Зазноба

Вера идет рядом, не поднимая глаз… Рука ее дрожала! Я остановился, толкнул Ивана в канаву, он с недоумением смотрел оттуда, как мы бежим, взявшись за руки, как перелезаем через забор ботанического сада. А потом около наших замеревших лиц деловым шагом садового сторожа прошел ёж…

Зазноба

Иосиф Гальперин

Иосиф Гальперин— Дочкина мама приехала!

Ну вот, вспоминается бессмертная фраза Свята. Когда он спланировал из окна второго этажа прямо на дорожку перед входом в малометражное общежитие на Ломоносовском, то тоже слету про маму сказал. Мы с Верой как раз подходили, так что видели все стадии полета. Приземлившись после почти профессионального десантного прыжка, он выпрямился и, слабо похохатывая, объяснил: «К Идхен мамаша пожаловала». Мы, вообще-то, догадывались, что они запираются в пустой комнате, где на время каникул свалены голые матрасы. Сразу представили себе, как мама Иды Гесс, с сумками после утомительного рейса из Караганды и долгих поисков по этажам, уговаривает добропорядочную немецкую девочку открыть дверь, а та возится с ключом, пока Свят одевается и готовится к прыжку. После того случая вся наша «шаланда», обученная Святом правильно сгибать ноги перед посадкой, хотя бы по разу попробовала повторить его полет. Прошло два года. И вдруг сейчас кодовую, все объясняющую и тревожную фразу произнесла Вера.

— Сходил бы, поговорил.

Конечно, как «дочка» — так обоих, а как заступаться за Наташку — так «папа». Папаша! Я тоже из младших на курсе, но Наташка — вообще сосунок. Сейчас ей, конечно, уже девятнадцать, тонкая девочка с выразительными формами, а все равно воспринимаю ее именно как дочку. Как тогда, когда по трубе и карнизу влезал в окно на нашем втором этаже в Верину комнату, а Наташкина кровать была под подоконником, и я шептал, готовясь ее перешагнуть: «Вера, закрой Наташку, простудится». Недавняя школьница, оказывается, тогда была недовольна моей реакцией на ее наготу. Но нашу с Верой опеку принимала с радостью. Кто-то же должен быть близким в общежитии такой домашней девочке!

— Что, до Ессентуков дошли африканские страсти или это плановый визит?

— Иди-иди, какая теперь разница. Маму зовут Надежда Евгеньевна.

Иду-иду по длинным, широким и низким пустым коридорам зоны «Б». Только в МГУ, построенном зэками и пленными, могли назвать отдельные башенки или стороны главного здания зонами. Как-то давит на глаза вся эта тюремная красота, напоминающая снаружи и внутри египетские погребальные конторы. А может, ответственность гнетёт? Что я скажу справедливо взволновавшейся мамаше?

— Здорово, Карим!

Этот афганский лысый пожилой тридцатилетний мужик, один из вождей тамошней компартии, старинный житель нашей общаги, напомнил о недавнем случае с Наташкой. Почему-то ее залюбили наши иноземцы, такую русскую-русскую, как на банной картине Пластова. Почти все — платонически, то ли воспитание препятствовало, то ли ее наивный возраст. Обычно не приставали, но подарки делали. Хасан из Парижа пластинку с эротическими вздохами привёз, дал послушать, видимо — для ускоренного взросления.

Вот ее-то и напомнил Карим. Правда, пластинка возбудила не афганского коммуниста, тихо избивавшего свою жену до синяков, а наоборот, афганскую же принцессу, воспитанную в гареме. Гостья, заглянувшая на звук, раз за разом ставила пластинку, кружила по комнате. Когда заскучавшая Наташка вышла, принцесса в одиночестве продолжила свой бесконечный танец, распустив руки, как гусыня — крылья. А потом принялась раздевать вернувшуюся русскую хозяйку и хватать её за грудь. Наташка хихикала, уворачиваясь, но та шипела и щипалась по-гусиному и всё больше входила в раж, пришлось звать на помощь. Вбежал Юрка Колманович, с порога заорал принцессе на знакомом ей матерном языке: «Ты что, мать, одурела?». Принцесса швырнула в него поленом, которое своей выдолбленной верхушкой заменяло в комнате пепельницу, и убежала, вращая глазами.

Юрка под это дело стал Наташку утешать и продолжал давно начатое соблазнение: «Я же тебя так любить буду, как никто из наших сопляков не умеет, всюду-всюду поцелую». Мне не хотелось представлять дочкино тело, поэтому я даже про себя не называл ту его часть, которую конкретно обозначал многоопытный Юрка. «И чего ты в этом негритёнке нашла, я же лучше!» — уверял Колманович. А я вот должен убеждать Наташкину мать, что и негритёнок — ничего…

Та-ак, сцена выразительная. В большой трехместной комнате все собрались у одной кровати. Наташка почему-то под одеялом, в ногах сидит ее верный Салам, на стуле рядом, в расстёгнутом пальто, платок на плечи скинула, прямо с минеральных вод — мама. Пахнет валерьянкой.

— Здрасьте, Надежда Евгеньевна!

Ого, валерьянкой-то от дочки пахнет, а не от матери. Наташку колотит, бьёт крупный озноб. Салам, оказывается, не от отчаяния хватает ноги ускользающей невесты, а греет их сквозь одеяло. Все болезни от нервов… И валерьянкой не лечатся. Мать уже и пальто сняла, поверх одеяла набросила, а Наташку все колотит. Говорить-не говорит, но и так ясно, от чего ее знобит.

Приходится говорить мне. Счастье не бывает длинным, а несчастье может не быть коротким. Если ребята хотят идти в загс — пусть идут, если это им кажется сейчас путем к счастью. Никто не даст гарантии, что оно продлится всю жизнь (Салам перестал кивать головой), но вы же видите: она не сможет простить себе — и вам!, что упустила возможность. А знаете, сколько у нас тут летит ребят из окон высотки? Пацаны, в основном, по пьяни или дури, а девчонки — от несчастной любви. Одна, правда — от рейда комсомольского оперотряда, от которого она пряталась за шторой на подоконнике, отряд ворвался — сквозняком хлопнуло раму, девочка так и полетела голенькой с восемнадцатого этажа. Вы что, хотите, чтобы ваша дочка пряталась от оперотряда? (В третий раз за час вспомнились общежитские окна…)

Лучше уж пусть женятся, глядишь, Салам вернется из своей Танзании на работу в посольство, как ему обещают, будут жить в Москве — и лучше нас всех! Да у нас тут многие флиртуют с иностранцами, не обязательно — из корысти узнать заграничную жизнь, вот Наташкина тёзка вышла замуж за Эухенио, а ему в свою Латинскую Америку путь заказан, он там объявлен русским шпионом. Понимаете, это для них — хоть какая-то свобода, после общежитских лучших в мире тюремных казематов. Вы должны дочку понять, вы же знаете наших мужиков, а эти вот — внимательные, слова хорошего не жалеют, веселые, не пьют, в конце-концов!

Говорю, а вдруг понимаю, что меня-то Наташкин озноб интересует не только от сочувствия, но и как-то филологически. Вот что означает цыганское слово «зазнобило», вот откуда дворовое, барачное, а вовсе не книжное слово «зазноба». Страсть наружу, когда в голову не приходит ее скрывать, когда тоненький голосок первой любви становится гибким и сильным, как шпага, когда дорафаэлевское лицо Наташки с близко посаженными глазами и тонким носом — красивее любой Венеры, хотя и стучит эта красота зубами о край стакана, когда слипшиеся от жара длинные тонкие светлорусые волосы высветляют фоном ее непререкаемое желание, делают его выше и разума, и тела.

Идхен путалась с парнями, потому что считала, что ее, некрасивую толстушку, никто по-настоящему не полюбит, врала себе на секунду. Принцессу крутило по комнате презрение к условностям, привычка исполнять любой каприз, дикость чужого всем — и своим соплеменникам! — человека. А Наташка по-русски поверила в судьбу, ее страсть даже физиологией не объяснить. Откуда у девятнадцатилетней необоримая тяга к мужчине? А что — мне Андрюха все подробно объяснял, Андрюха дело знает, он даже рисовал всей «шаланде» графики, чтобы совпадали пики наслаждений у женщин и мужчин. Так что недаром Наташку не заманили Юркины обещания невиданных удовольствий. Этот же, ее первый, курчавый, ведет ее за собой — потому что видится единственным.

Поэтому и загс, а не затем, чтобы не прятаться от оперотряда. Комендант общежития перед нашей с Верой свадьбой мечтательно напутствовал, «вы теперь сможете говорить друг-другу любые непристойности». Открываться до донышка — в его понимании. Не бояться реакции другого человека, не стыдиться своих причуд — если обобщить…

А если конкретно, то Вера? Она так может чувствовать, как Наташка? Не было меня полгода, в общаге пьянка по случаю моего приезда, уединиться негде, пошли под вечер на бульвар. Иван увязался за нами, все рассказывает, читает новые стихи, трубно спрашивает мнение, не понимает, почему я его гоню, обещаю скоро вернуться и почитать свое, но потом! Вера идет рядом, не поднимая глаз… Рука ее дрожала! Я остановился, толкнул Ивана в канаву, он с недоумением смотрел оттуда, как мы бежим, взявшись за руки, как перелезаем через забор ботанического сада. А потом около наших замеревших лиц деловым шагом садового сторожа прошел ёж… На следующий день мы отнесли заявление на Фрунзенскую набережную. И Иван через месяц напился на свадьбе…

Не знаю, может это я дрожал, а Верина рука просто была в моей руке. Кто тут для кого «зазноба» — у мужчин и женщин, наверное, и дрожь по-разному.

Уже потом, тридцать лет спустя, я узнал, что отец признавался в письмах, как в молодости дрожал, глядя на маму. Или это она рассказывала… Или это про них знакомые говорили…

А Наташка, правда, быстро развелась. Салам в Москву после диплома не вернулся, она в Африку не захотела. Вышла замуж за другого, отечественного, родила от него двух дочек. А потом тоже развелась. Не судьба.

6 комментариев к «Иосиф Гальперин: Зазноба»

  1. Всё хорошо.
    Но за «перелазим» могут и канделябрами…

    1. Спасибо! Домашний редактор подтвердила Вашу правоту, перелазить — действие многократное, а перелезать — разовое. Я уже попросил выпускающего редактора поправить.

  2. Странно… Я вчера неважно себя чувствовал, твой рассказ поднял мне настроение. Решил откликнуться на следующий день, думая, что мой коммент утонет в стогу других. И тишина. А ведь рассказ из классических, из тех, которые о любви. Не буду даже перечислять, ибо это от дореволюционных авторов и до самых мне современных. Замечательно! СтОит тебе изменить имя на другое — и даже то, что было когда-то вполне документальным обретает ореол фэнтази, вгоняя под кожу текста совершенно новые ощущения. Документалистика тоже может быть художественной, но там литература никогда не будет забивать факт, иначе это становится натянутым. Там необходимо то взвешенное чувство меры, которое не каждому дано. А здесь… Некоторых героев повествования я даже помню, и они были именно такими (включая нашего африканского друга, включая поэта, который после того знаменитого прыжка пришёл в комнату, где мы жили, и улёгся, не раздеваясь, на свою кровать). Но! Все они, и упомянутые, и не узнанные мною, в литературном тексте тут же превратились в героев литературного произведения, похожих на себя, но уже других. Я получил искреннее удовольствие не от сопоставления жизни с литературой, а собственно от литературы. Ибо литература — не телевизор или там стиральная машина, или ещё что-то, что нужно заземлять. У литературы нужно вырывать заземление, пусть искрит, пусть горит, пусть улетает на любой высоты орбиту и транслирует космос, который у нас в головах. Короче, спасибо. Это настоящее.

    1. Дело в том, что вы, судя по комменту, «варились» в этих событиях, а мне, например, было тяжеловато читать. Думаю, что другим тоже. Это ведь лёгкий рассказ-воспоминание, а не философские выкладки, чтобы останавливаться и перечитывать вторично многие из абзацев.
      Даже занервничал по поводу своих «воспоминаний» — возможно, что и они понятны до конца только мне или тем, кто в этом «варился».
      Если это на самом деле так — обидно… 🙁

      1. Сказать, что я варился в этом — не совсем точно. Наши миры были то параллельны, то переплетались (и так всю жизнь). Мне вспомнились «Тёмные аллеи». Это разные литературные матрицы, но для меня было важно, что они литературны. Знание каких-то персонажей мне даже мешало, если честно. Но, возможно, не знай я их, то и воспринял бы по-другому. Будем считать, что вкусы каждого здесь сработали на восприятие. Просто есть один факт: сам я воспоминания, требующие от меня достоверности документа, например, писать отказываюсь всю жизнь. Иногда, чуть-чуть, если попросили. И тогда отношусь к этому как к документу. Здесь я увидел литературу.

  3. Перед отъездом ребята пришли ко мне в больницу попрощаться. Среди отъезжавших были: Гроссмейстер Иосиф Кравцов, Витя Слинченко, Фимка Краснопольский, Аня Киселева, Валя Осипова, Галочка Страхова. Все они очень сожалели, что я выбыл из их компании и не еду вместе с ними в Харьков. Особенно грустила, как мне показалось, по поводу моей болезни и того, что я остаюсь, Анна. Она даже предложила уговорить врачей, чтобы меня выписали и отпустили долечиться в Харькове. Но Анины поздние вспышка и зажигание на меня уже не действовали с такой магической силой, как когда-то. Наверное, предложи она мне такой вариант год, даже полгода назад, я, не задумываясь, вскочил бы в одном нижнем белье с больничной койки и помчался за нею хоть на край света. А теперь?

Обсуждение закрыто.